История моей водобоязни

Бывали времена, когда я была счастлива. Я это точно помню. Теперь счастье случается вспышками, очень яркими и кратковременными: бах – и есть, бах – и нет его… Что поделаешь?!

Раньше было проще: казалось, надо только потерпеть, дождаться, и счастье, созревшим апельсином, хлопнет по башке. Теперь, сидя среди засохших очисток и кожуры, не очень понятно: были ли это те самые апельсины, или надо ожидать следующего урожая. К тому же, многие, слишком многие, плоды оказались на поверку несъедобными, декоративными, просто незрелыми…

И я запутываюсь в собственной мифологии, плещущейся во мне, как море. Из него выныривают странные чудовища, на горизонте фланируют призраки кораблей, паруса которых окрашены в пошлый розовый цвет. Но я видела и черный флаг, и палубу, заваленную мертвыми телами. Я ненавижу море!

Мне больше нравятся горы. Поднимаясь на вершину, приближаешься к Богу, перестаешь суетиться. А на море всегда суета. Все сходят с ума. Все раздеваются и маструбируют без тени смущения. И чем явственней твоя сексуальность, чем больше народу ты ею задел и испачкал – тем лучше. И даже если ты стоишь совсем одна, в первый же вечер, на пляже, море уже шепчет: «Раздевайся. Все будет. Давай же!» Но оно тебя не любит. Как и ты не любишь, просто вы столкнулись там, на берегу.

В горах такое невозможно. В горах встречаешь человека, смотришь ему в пристально глаза и запоминаешь этот взгляд на всю оставшуюся жизнь. И никто не тянет рук, не клонит кокетливо голову – такого не бывает. Поэтому в горах живут исключительно достойные люди.

А во мне море. Однажды я придумала историю о том, как встречу там человека. Я встречу его сразу, в аэропорту. Потом, когда я первый раз приду на пляж, он тоже придет туда, чтобы увидеть меня, и на нем будет белый костюм. Потом… Я придумала, также, его национальность, лицо и примерный род занятий. Мы будем долго мучиться друг об друга, и все случится только в последнюю ночь. Потом будет расставание, но через два месяца он приедет и женится на мне. Все сбылось, но, море-море, все неправда в твоем зеркале. Ведь, если он, действительно, приедет и женится – я обещаю выпить литр морской воды, и будь, что будет.

Эта история была так похожа на бред, что когда она началась, я не обратила на это внимания. Ну, встретились в аэропорту. Встретились на пляже. Он пришел в белом. А потом, сижу напротив, слушаю всякую хвастовню и… узнаю – узнаю лицо, возраст, национальность!

Да никогда такого не случилось бы в горах, ибо камень – это форма, а у воды формы нет, только впечатления и блики.

Выныриваю и думаю: «Чушь собачья!» Набираю воздуха в легкие, так, что, просто, распирает от благоразумия. Погружаюсь, но некоторое время еще держусь у поверхности – воздух держит… И, все-таки, тону! Камнем иду ко дну, а потом снова наверх, судорожным рывком. Перевожу дыхание.

А в горах воздуха нет – он там не нужен. Там и так все ясно: оступился – упал. Упал – разбился.

Мы и в горах были, но не разбились, хотя мне очень хотелось. И цапля перелетела дорогу перед самой машиной. Кругом были поля, поля. Реки не пересохли, и цапля летела домой, к своей реке, из камышей в камыши. А я летела из гор к морю и совсем этого не хотела, знала: обманет. Сама себя обману и вынырну, и буду дышать, и смеяться, и выть Сиреной, но только так тихо и внутренне, чтобы никто не слышал, чтобы стены дрожали и начался ураган.

Все удивлялись, что за две недели случилось три дождя. Батюшка недоумевал: в это время года обычно служат молебен о ниспослании воды, а тут… просто заняться нечем. Я сама видела, как один священник с горя закурил, но его этим никто не попрекал – томится человек. И еще море рядом плещет.

В горах такого не случается никогда. Там хоть дождь, хоть снег повалит – там монастыри – никто не курит. Даже я. Я не курю в монастырях. Даже если меня станут пытать и принуждать – умру, но не закурю! И зачем туда привозят такое количество католиков и протестантов?! Вот я – православная: я не вхожу в храм с непокрытой головой. Я целую иконы, как любимых людей и знаю две главные молитвы. Там я и плачу, но только так, чтобы никто не видел и чтобы свечи не погасли.

В горах я думаю, что мне удалось бы убедить близких в том, что жизнь невыносима, и что лучше бы мне умереть. Они бы мне поверили и не страдали, видя, как за моей спиной захлопываются монастырские врата. А потом я, возможно, погибну от никотиновой ломки или неверия в чудо пресуществления причастия. Но это в горах, а тут…

У нас тут вообще не поймешь что: ни гор, ни моря – сплошная равнина – разделочный стол. Мы тут быстренько все разделываем, и нас разделывают под орех. Никаких иллюзий: чуть зазевался – попал под каток и стал плоским, ровным, без изъянов и признаков пола. Я видела таких сплющенных – целые толпы, правильнее даже сказать: стопки. Им не нравятся ни горы, ни море. Они любят лежать на пляже, на ровной поверхности, на песке, а лучше, на лежаке – печься на солнце. А если плыть, то только в штиль: «Иначе вода в ухо заплескивает». И где у них это ухо-то?! Сбоку, наверное. Их не поймешь. Про горы и речи нет: им там совсем не удобно.

А он не такой. Он, хоть и придуманный, но вполне конкретный и живет в приморском городе. Обычный город-порт – длинный, как кишка. Ничего личного, но мне там не понравилось. А еще эти корабли в бухте, чудовищно грязная вода. И кругом приморские люди – шумные, смуглые, круглые и гладкие, как галька. Ну скажите, где тут может быть счастье? – Вспыхнет и погаснет.

Сидим, как-то, в беседке и, между прочим, над обрывом. Внизу плещет оно самое. Звезд так много, что просто неприлично. И как я не притворяюсь слепой, но даже я вижу, вижу все эти созвездия, Млечный Путь – все вижу! А вдали и над нами – вспышки… Мне никто не верил, что бывает сухая гроза. Но я такое уже видела. Я, вообще, многое видела, хотя мне все дают меньше, чем есть на самом деле. Особенно, если я в темных очках, и глаз не видно. Хотя и в глазах нечего разглядывать, разве что родинки… У одной девочки была родинка на глазу, и я подумала: «Бог шельму метит», — но продолжала ее любить. А потом она такое всем нам устроила!..

Но у меня-то нет родинок на глазах. У меня на шее родинка, там, где я не вижу, а это, говорят, означает большое счастье. Родинка, действительно, большая. В нее влюбляются, целуют и шепчут мне на ухо сладкие слова. Все ложь! Я сама умею шептать: заманиваю и обгладываю до костей. А потом на них, на костях, катаюсь. Как собака. Почему-то это называется «тактика выжженной земли». Но, разве, можно что-нибудь как следует сжечь, когда рядом столько воды – целое море. Он читал мне Чуковского, хотя этого я не могла предвидеть. Тут бы, как раз, и вспомнить, как «лисички взяли спички» и так далее. Но не вспомнилось. А потом, как вы знаете, прилетела бабочка и испортила весь карнавал.

Я их, бабочек, не люблю. И вовсе они не красивые – все это вздор! Просто пыль на крыльях, а посередине – мерзкое тараканье тельце. По мне, змея лучше бабочки. Она бархатная и плотная, в общем, она – животное и ее уже за одно это можно любить. Хотя змеи, по общепринятой классификации, — гады.

Но там не было змей. А саранча была, хотя и немного – не нашествие. И правильно: для одной маленькой страны одного нашествия вполне достаточно. Я же приехала. А у меня в голове тогда черти что творилось: все эти предчувствия, белые одежды – какая уж тут саранча! Я, кстати, когда въехала, сразу оделась в черное. Даже дыры на ботинках как-то не мешали, потому что цвет соответствовал.

А море начало светиться. Представляете, сунешь туда руку, а она светится! От этого и менее темпераментный человек обалдеет, что уж обо мне говорить. Хотя на меня, лично, эта люминесценция не произвела ни малейшего впечатления. А он, вообще, давно привык. Но, все равно, красиво.

Мой муж. Мой бывший муж. Муж. Очень любит море. Он хочет плавать, как кит и лежать, притаившись, на дне. Я никогда не понимала этих его стремлений. Я бы сидела на вершине или, даже, на склоне горы и смотрела бы в даль. Там бы я никогда не увидела цаплю, перелетевшую нам дорогу. В горах цапли не водятся. Считается, что цапли или аисты приносят счастье. Ни чуть не бывало – только детей! А эта дрянь вообще летела порожняком. Уж насколько я слепая, но младенца бы разглядела.

Лучше б мы увидели лебедей! В горах было озеро, на котором иногда встречают лебедей. Тогда я, как автор и его полномочный представитель, сказала: «Пусть будут лебеди», — и чего только там не было: и утки, и гуси, и, даже, пеликаны! А еще там была церковь, в которой, внутри, два предела. В первый могут входить все: любой варвар и нехристь мог войти и увидеть на стенах фрески Чистилища и адских мук. Турок это так раздражало, что они выкололи всем ангелам глаза, а фрески сожгли. Второй же предел только для христиан, православных, и там находится чудотворная икона Божьей Матери, увешанная подарками. Она меня одну к себе не пустила – просто ноги не пошли, отказали. Я заплакала, внутренне, и вышла вон. А потом, только, на этот раз, с правой ноги и вслед за ним, вошла. Оставила денег, прочитала молитву, поцеловала край одежд. И не попросишь же о дурном! Грех, ведь, это – хоть все наперед предскажи. И предсказывать-то грех! Поэтому и не было лебедей. Как ни смотрели – одни пеликаны.

Счастья нет. Я знаю, чем заканчивается любое творчество – ничем. И придумай я хоть десять свадеб – не будет и одной. Потому что: твори, но знай меру — принимай форму сосуда, а иначе, не долго и испариться. Высохнешь, и даже белого налета не останется – я человек не морской, во мне соли нет. Один адреналин, пополам с никотином.

А курить столько, сколько я, даже он не мог, хотя я курила меньше. Терпеть не могу закапывать бычки в песок на пляже – все представляю себе ребеночка с ведерком и совком.

Там было много детей. Так много, что мне, наконец, стало больно на них глядеть. Вообще, я не умею скучать — у меня «синдром невозвращения». Таких, обычно, отправляют в далекий космос, исследовать иные миры. Но пока не сумели построить подходящий корабль. Потому и приходится ездить к морю – только нервы себе мотать.

Ведь, даже, и язык-то у них совсем непонятный. Я, например, все слова знаю, только не помню, что они значат. Говорю, а что говорю – загадка. Меня один мальчик на кораблике спрашивал: «Встретила тут какого-нибудь красавца-жениха?» А я ему: «Конечно. У нас в поселке есть один, как это, ну… уши у него такие длинные… да как же его… осел. Точно, я видела осла!» – Ну и что это за язык, спрашивается?! Глупости одни! И правильно, что вы еще хотели – на море, на корабле! Еще немного и я бы превратила всех наших спутников в свиней, а он сбежал бы от меня, спрятавшись под брюхом у овцы, предварительно выколов мне глаз. А чего там колоть, если я и так притворяюсь слепой – ничего не вижу!

Видеть имеет смысл только в горах, а на море надо слышать. Нигде больше голос не звучит так нежно, что ни скажи. Хотя мне нечего было сказать – все и так ясно. Только финальчик размыт: слезы жидковаты, да и загар нашей бледности не к лицу. Бессмысленно подставлять себя Солнцу. Зачем казаться темнее, чем ты есть? – Это, по меньшей мере, странно. Наверное, я единственная ходила там в черном. Меня так и называли: грузинская вдова. Так оно и есть. И мне было не жарче, чем всем остальным, одетым, например, в белое.

Аист, кстати, тоже был не очень белый. Так, серенький. И летел как-то тяжело… Но вряд ли я не заметила бы младенца, если бы он был. А у него был младенец. Только уже не грудной и даже на год старше моего. Хотя мой – это она, а его – это он. Но в таком возрасте почти нет разницы и пол не важен. Важно, что я этого не предвидела, хотя моя мысль все время спотыкалась на возможности существования человека вне какой-нибудь семьи, женщин и детей. Но мы, авторы, не зацикливаемся на таких мелочах. И в наших неуклюжих сценариях если дети и есть, то они где-нибудь, в прекрасной и далекой дали. На этом нас и ловят, этим и кроют: сами-то нарожали и любите, и пеленки стираете, и пылинки сдуваете, а нам, что, нельзя?!

Да можно, конечно. И тогда я заплакала. Не из-за детей, совсем по другой причине. Но заплакала вслух, так, что всем было видно. И слава Богу, что из всех рядом оказался только один человек – близкий и из другой жизни. Я проревела, наверное, полчаса, пока обнаружила, что у меня началась истерика. Вот тут бы вы заглянули мне в глаза – испугались бы: зрачки с булавочную головку, радужка голубая-голубая, а это бывает только после слез и во время истерик. Я эти свои глаза раскрасила, как могла, но истерика только начиналась и ее нельзя было унять.

В этот вечер я всех заманила и всех обманула. Всех, кто попался мне под руку: ближних и дальних, белых и черных. Это очень некрасиво! Даже если это твоя, личная, история. Даже если от этого зависит твое, личное, счастье. Нельзя так себя вести! Никто не виноват, что ты придумываешь такие запутанные и нелепые сюжеты! Вот, если бы ты написала что-нибудь вроде бухгалтерского отчета – все было бы просто и красиво: сдал и забыл, денег за работу получил, все радуются, дружат с тобой. Хотя, дружба тут совсем ни при чем.

Дружба – вещь отдельная: от денег, от любви, от веры и от счастья. В горах она крепнет, но об этом и без меня много написано и, даже, спето. А море дружбе, все-таки, вредит. На море, ведь, сплошной апил! И все мы настолько апильные, что это мешает сосуществовать в одной комнате, практически, в одной постели. Или, просто, я не умею жить вдвоем? С мужчинами жить легче, может, оттого, что я их прощаю. Уж чего-чего, а прощать я умею.

Я только себе никак не прощу: надо было выдумать такую фигню! И, главное, сыграть в ней главную роль! И тянуть за ослиные уши невозможный финал!

Я, вообще, ничего себе не прощаю. Прощу, временно, а потом обязательно накажу, сурово и несправедливо. Меня, даже, все жалеют. Но я жалости не терплю: себя пожалейте, несчастные! Я живу вопреки. Я борюсь. Я знаю заранее. И когда счастье изменяет мне, я вижу это, хотя притворяюсь слепой!

Так всегда поступают китайские философы – они все скрывают: если возникнет необходимость, мы воспользуемся нашими талантами, а если этот миг не наступит никогда, мы унесем свои знания с собой, потому что… и поэтому их никто не может у нас отнять или опровергнуть. Никто не знает, но Бог все видит. Только европейцы, и иже с ними, стараются выставить напоказ все, что у них за душей и, особенно, то, чего там нет. Им кажется, что они за это что-нибудь получат, что их за это кто-нибудь полюбит! Я, даже, не стану напоминать вам, что «колыбель» европейской цивилизации – Средиземноморье – морье! – и все тут. Конечно, и китайцы – не очень горный народ.

А мне нравятся горы. В горах каждый сам себе – человек. Там свой закон: оступился – упал – разбился. А в море: упал и вынырнул. Да еще светишься весь, как новогодняя елка – это летом-то! Смешно.

И чем дольше я обо всем случившемся думаю, тем больше запутываюсь. Сразу не разберешься, чего ты сам придумал, а что придумали другие. Ведь другие, о ужас, тоже что-то замышляют. Да и фантазии могли бы быть попроще: при чем тут аист?! А зачем задавили машиной ежа, да еще в непосредственной близости Святой Горы Афон?! Недоразумение какое-то! Увидели, затормозили, свернули так, чтобы он между колес остался, а этот дурачок возьми и побеги… Жалко. Хотя в христианской традиции еж – бесовское отродье. Но нигде не сказано, что его надо за это давить. И, вообще, мракобесие какое-то! Мы ежиков любим и знаем про них стихи.

Стихи меня преследуют: я их пишу, читаю, помню наизусть, меня заставляют их слушать, пытаясь поднять мне настроение. В моей жизни все рифмуется – размер вольный, на выбор: от эпического гекзаметра до матерной частушки. И пожалуйста, не надо ханжества: где должно быть матерное слово – пусть будет это самое слово. У меня, вообще, нет с этим проблем: могу ругаться – могу не ругаться, но ругаюсь с удовольствием. А что мне еще остается, когда творчество становится делом трудным и опасным – слишком большая ответственность за судьбы персонажей и страх за собственную шкуру.

Графомания, конечно, неизлечимая болезнь. Вот однажды, царь Филипп, отец Александра Македонского, собираясь напасть на лаконян, написал им пространное послание, где предупреждал, что, если они не сдадутся, если он захватит город, то – сами понимаете. А ему принесли ответ, где было одно единственное слово: «если»… Краткость – сестра таланта. Но история гениальна, а значит имеет склонность к парадоксам: Филипп, все-таки, захватил несчастную Лаконию и камня на камне там не оставил, как и обещал. Кто знает, если бы мои родители, по странной прихоти, назвали свою дочь Филиппом, может и мне бы так повезло. По крайней мере, это уже была бы занимательная история.

Хотя, мы знаем, чем заканчивается любое творчество – ничем. И поэтому оно, просто не заканчивается: финала нет. Финал отложен. Он высосан из пальца и выплюнут в будущее время глаголом прошедшего совершенного: они поженились, но не прожили вместе и дня, так как невеста, ни с того ни с сего, выпила литр морской воды и скончалась гипертоническим кризом.

Море во мне, и поэтому я больше люблю горы. Оттуда я бы смотрела вниз и внутренне смеялась, наблюдая за маленькими круглыми человечками, катящимися по берегу. Но море во мне, и оно принимает разные формы: и форму грузинской вдовы, и форму человека в белом, и форму серого аиста, медленно и неграциозно пролетающего перед самым нашим носом.

Я побывала в горах, я стояла перед всеми иконами и молила об одном и том же. И горькая соленая вода переполнила меня. Мои сосуды слишком истончились и потеряли эластичность. Счастье вспыхнуло совсем близко, и жизнь на секунду остановилась. Но, видишь ли, Господи, мне никогда не хватит этой секунды. Пока море светится, стоит погрузить в него руки, пока черты лица совпадают с цветом одежд, пока Богоматерь обнимает младенца Христа, я буду загадывать невозможное и притворяться слепой. Потому что, когда все, наконец, закончится, не станет ни гор, ни моря и небо падет на землю – это и будет финал, но уже совсем другой истории, на авторство которой я не претендую.

 

Поделитесь прочитанным в соцсетях

Навигация

Предыдущая статья: ←

Следующая статья:

Я в соцсетях
Хотите быть в курсе жизни автора и моментально узнавать о новых публикациях? - подписывайтесь на мой профиль в Фейсбуке (кнопка "ПОДПИСАТЬСЯ")
Также, много ПИНтересного в моем ПИНТЕРЕСТе)))
Сайт, который я веду:

Храм в честь иконы Божией Матери "Умягчение злых сердец" в Конькове




В G+ ничего интересного))) Просто служебный профиль)))
Яндекс.Метрика
© 2017 KATYARU