Имаго

А-а-у! Лю-ю-ди! Есть кто живой?! – В темных сказочных переулках есть не только живые существа, но и разные привидения. Они остались здесь не чтобы кого-то пугать, — просто не смогли навсегда покинуть эти стены, эти камни, эти карнизы. Их тени сладко мурлычут, скользят по скатам крыш, раскачиваются на бельевых веревках и электрических проводах — весело проводят время и никому не причиняют неудобств. Я их понимаю. Может быть я тоже…

— Ты поднимешься?
— Да. И перестань, пожалуйста, так явно улыбаться.
— Просто, я рад.
— Рад?!… И только?!

Пустота завывает доисторической химерой под сводами моих надбровных дуг, отдается неприятной дрожью в позвоночнике. Мир затихает, слыша эти ужасные стенания.

Через это надо пройти. Надо пройти. Надо.

Это только стадия метаморфоз. Это только стадия. Стадия.

Вообще-то, стадия – это древняя мера длины. Как, например, и поприще. Талант – мера серебра. Рубикон, и вовсе, — река. Кто-то все время путает понятия и меняет местами полюса. Наши невероятные достижения служат доказательствами нашей же вины и составом преступления. То, что еще полгода назад будоражило сознание великолепной новостью, сегодня заставляет нас замолкать, краснеть, мямлить что-то невразумительное и, наконец, врать, что все получилось само собой, а мы здесь, практически, ни при чем.

Да, да, да, мне всегда нравились трагедии, но я так и не сумела понять, как герой превращается в ничтожество. Хотя это происходит ежедневно, на каждом шагу. И если времени нет, а его нет, и все существует одновременно, тогда что нам принять за основу, а что считать впечатлением? Кто настоящий: Одиссей, преодолевающий всех и вся, или старик, раздавленный во сне обрушившимся остовом славного корабля? И не надо мне ничего говорить про притяжение, борьбу и единство, две стороны одной медали! Стадия – это древняя мера длины. Но еще это состояние, к которому невозможно привыкнуть.

— Ты странно себя ведешь. Непредсказуемо. Я так и не знаю, что ты ответишь, если я спрошу…

Я тоже ничего не понимаю. До такой степени, что даже не спрашиваю ни о чем.

Крыша, чердак, чердачное окно, панорама ночной Москвы. Труба. Музыки нет, но она подразумевается музыкальными инструментами в кофрах. Впечатление такое, будто мы сидим на берегу и бросаем в воду камешки, и это может продолжаться бесконечно, так как море возвращает их назад, слегка обточив края. В сущности, оно возвращает нам камни, брошенные рукой давным-давно ушедших людей: античных тиранов и цариц, диких крестьян, полуголодных варваров. Мы подбираем их невнимательно и зашвыриваем подальше в волну. Так осуществляется связь поколений. Но, Бог с ним, ведь это только впечатление.

Я постоянно рассказываю. Я могу рассказать все. И только рассказав, понимаю, что это все совсем не нужно, и зря, и неправда. Поэтому я так люблю людей, которые рассказывают сами. Слушая их, я испытываю удивительные облегчение и благодарность. То, что они говорят – не имеет особого значения, но то, как они это делают – завораживает. Природа сама объясняет себя прямо и откровенно. Я уверена, что человек, способный безыскусно доверить себя другому, достоин настоящей, искренней любви и восхищения. Я восхищаюсь. Это гипноз. Поэтому я уже не могу сдвинуться с места.

А мимо, в стороне, подчеркнуто независимо, с чувством никому не интересного достоинства, шествуют чередой вопросы: что я делаю на чердаке; кто сейчас говорит — я или он; кто он; и почему я здесь с ним или он со мной? – Ну неужели можно себе представить, что я стану объясняться?! И не потому, что у меня есть какой-то тайный план, а как раз потому, что я вообще ничего не планирую. Логика – самый неточный и ненадежный инструмент, из данных нам в ощущение. Лучше уж отмеривать год при помощи песочных часов и рассчитывать расстояние, умножая шаги на метры. А полагаться на логику просто смешно, ведь ее можно обнаружить во всем: в любом поступке, происшествии, событии – обнаружить и удовлетворить любое любопытство. Но нашим общим знакомым все это элементарно не нравится. Они хмыкают и недоуменно вскидывают бровь: «Это неправильно, а значит этого нет».

Нас нет. Мы сидим в темноте и смотрим в окно. Не быть очень приятно. Особенно, если ты не один. Даже разговаривать излишне. Огромный город мерцает и переливается. Небо сегодня сиреневое с желтизной, потому что оттепель. Безумный прожектор шарит по пустым облакам в такт музыке, которой не слышно.

Пустота не угомонилась. Она возится, ворчит, и скребет коготками внутри переносицы, но заплакать сейчас было бы неуместно. Заплакать – это значит все прекратить. По-моему, когда человек плачет, он уже не участвует ни в чем, ничего не делает – просто ревет. И слишком редко это вызывает сочувствие. Чаще окружающие раздражаются, начинают тебя теребить, повторять бесконечно заштампованные фразы. Плакать нельзя – надо быть в строю. И потом, признаваясь в собственном бессилии мы вскрикиваем так громогласно, что хлопают форточки и звенит в сервантах хрусталь – никто больше не верит в нашу слабость, даже мы сами.

Я не стану его обманывать. Мне не интересно знать, что он обычно говорит женщинам, когда те начинают рыдать ни с того, ни с сего. Надо быть честной, а значит не заставлять других врать. Или я боюсь, что он меня не пожалеет? – Но это отдельная история и отдельная боль. Мне даже нравится думать, что ему все безразлично. Когда человек свободен, он приходит уверенно и берет все, что хочет. А второй безропотно отдает все, что может. Все, что у него есть отдать. И такая связь крепче любых привязанностей, потому что лишена сомнений, ограничений и несвобод. Я тоже так поступала. Неоднократно. К собственному стыду.

Пустота все про меня знает и наказывает за все, что я сделала в жизни. Я окукливаюсь и, внутри этого кокона, она растворяет всю мою прежнюю «я». Надо бы радоваться, но в глубине души мне всегда страшно, что натура переусердствует и процесс зайдет слишком далеко. Или придет деловитый шелковод… Впрочем, люди, все-таки, сердобольные существа. Самые отъявленные гуманисты даже придумали способ производить шелк, не убивая червяка: они разматывают уже пустую, прогрызенную, куколку. И если вы купили себе шершавую на ощупь, вечно измятую, но баснословно дорогую «hand made» рубашку – гордитесь: на ваших руках нет крови невинно загубленных гусениц. А значит, одним наказанием будет меньше.

Но сегодня мой день! И хотя давно уже наступила ночь, я сама наказываю ту, что мучает меня денно и нощно. Пустоте приходится потесниться, потому что сегодня у меня есть настоящее счастье. Достичь его очень легко: нужно всего лишь быть спокойной и внимательной. Сейчас я очень спокойная и внимательная: спокойней и внимательней всех на земле, и этим выгодно отличаюсь от прочего человечества. Иногда это отличие так заметно, что человечество, в лице отдельных его представителей, пристально заглядывает мне в глаза. Но, встретившись с моим открытым, невозмутимым, доброжелательным взглядом, они отчего-то бледнеют и поспешно отворачиваются. Именно, бледнеют, так как я их ни в чем не упрекаю, а значит, им не за что краснеть.

Бледность особенно заметна в темноте. Более, чем румянец, заливающий щеки в самый неловкий момент. Бледность роднит нас с архаикой, с ее алебастром и мрамором. Бледность приближает нас к Вечности и ее холодным тайнам, которые никому неприятно узнавать. Мне, например, было совсем неприятно узнать, что в древности все эти божественной красоты статуи были аляповато раскрашены и увешаны громоздкими драгоценностями. Время исправило ошибки людей, стирая все лишнее и непристойное. Но нам не терпится разоблачать и срывать покровы. И никакой интеллигентности не хватает, чтобы унять жестокую потребность сию же секунду убедиться, что перед нами такой же человек. Всего лишь человек! Живой, неуклюжий, сентиментальный, пытавшийся убавить свой возраст и добавить себе очарования при помощи пудры и помады. Способ хороший, но не единственный.

И неестественное свечение городского неба очень кстати отражается на наших лицах. Ведь хотя, в принципе, бесноватый клоун ничуть не веселее оструганного бревна, все-таки лучше быть этим самым клоуном. Вы уж мне поверьте — я знаю, о чем говорю. Стоит только нахлобучить парик и нарисовать вишенку на щеке – эффект превосходит все мыслимые ожидания. Клоун – это шаман. Он царит над миром и жонглирует обстоятельствами. Будучи клоуном, вы можете быть любым, так как, в любом случае, уже не будете самим собой. И, если позволите, еще один совет: не носите паралоновых носов – в них ужасно душно. Наклеивайте, лучше, ресницы – это красиво.

Хотя и красота – понятие относительное. Ко мне его отнести можно, а к нему – с трудом. Но кому от этого легче жить – неразрешимая загадка. Сначала я даже не хотела смотреть в его сторону. А теперь мне так интересно, что же с нами будет. И мои глаза широко открыты в темноту незнакомой комнаты.

Я уже знаю, что здесь много чужих вещей, которые, стоит мне к ним прикоснуться, сейчас же станут моими. И это уже навсегда. Кто-то другой будет ими пользоваться, но суть превращения останется неизменной, и когда-нибудь все эти кровати, пледы, и столы…

Стоп. Почему, начав о нем, я в то же мгновение меняю тему?! Что такого важного во всех этих клоунах, бревнах и столах?! – Чем внимательней я вглядываюсь в пространство, тем меньше вижу и понимаю. Кто кого наказал?!

Дико вопя и скрежеща зубами, моими зубами, надо заметить, Пустота давит на барабанные перепонки. Чтобы уравновесить давление, надо открыть рот. Но невозможно сидеть молча с открытым ртом. Значит придется говорить:

— Какой у тебя замечательный вид из окна!
— Да.
— Я всегда мечтала жить в центре.
— Это удобно.
— Это красиво.
— Да.
— Когда-то давно, а если быть честной, о ужас, двадцать лет назад, мне снились прекрасные желанные вещи, но под конец сна они неминуемо превращались во что-нибудь самое заунывное и обязательное. Лошадь превращается в пианино! Представляешь, на ее теплой замшевой спине проявляются клавиши: черная, белая, белая, черная…
— И чем кончилось?
— Я бросила музыкальную школу.
— А я, вот, не бросил.
— Ты молодец.

Мне кажется, или небо действительно начинает светлеть. Чужие вещи, устав ждать моего прикосновения, тихо уснули. Мне жалко их тревожить. Мне вообще жалко и грустно, что я сижу тут и из последних сил смотрю, смотрю; что музыка подразумевается, но ее не слышно; что выключили шальной прожектор, и облака сливаются в серый монолит.

Я не могу двинуться с места – я связана, спеленута по рукам и ногам собственным, плотно прилегающим коконом. А превращения продолжаются и, видимо, все хорошее, привлекательное во мне уже растворилось, и мне нечем уже порадовать его, а значит, не на что и надеяться.

Через это надо пройти. Надо пройти. Надо.

Пустота, воркуя голубем, гнездится в глубине затылка. Ей, наверное, было приятно одержать еще одну победу и теперь она тихо празднует.

Я не знаю, кем стану потом, когда все закончится. Может, на этот раз, у меня вырастет длинный мягкий хобот или гигантские радужные крылья? Это в том случае, если природа успеет вовремя остановиться или если никому не придет в голову выделывать из меня шелк. «Когда человек смеется – ему уже нечего больше терять». Если бы это было правдой, меня бы сейчас разорвало от смеха. У меня ничего нет. Или я ничего не вижу: кокон изнутри непрозрачен.

Слепой утренний туман наполняет переулок. В нем тонет все: и чердак, и окно, и выцветший плед на кровати у стены. Мне бы очень хотелось узнать, что там на самом деле, хотя реальность часто обманывает наши ожидания. Но я давно привыкла верить. В сущности, от нас ничего больше и не требуется. Я верю всему, и даже этой, умиротворенно затихающей внутри меня, Пустоте. Если веришь – смотреть не обязательно. Я закрываю глаза, погружаясь в абсолютную темноту. Оказывается, у меня остался еще слух. Я слышу. Слышу этот новый, пока непривычный, но уже понятный звук. Так бьется мое сердце. Мое новое, прекрасное сердце.

 

Поделитесь прочитанным в соцсетях

Навигация

Предыдущая статья: ←

Следующая статья:

Я в соцсетях
Хотите быть в курсе жизни автора и моментально узнавать о новых публикациях? - подписывайтесь на мой профиль в Фейсбуке (кнопка "ПОДПИСАТЬСЯ")
Также, много ПИНтересного в моем ПИНТЕРЕСТе)))
Сайт, который я веду:

Храм в честь иконы Божией Матери "Умягчение злых сердец" в Конькове




В G+ ничего интересного))) Просто служебный профиль)))
Яндекс.Метрика
© 2017 KATYARU